Пророка нет в Отечестве моём...

  

 

1 МАЯ - ДЕНЬ ВЕСТВОВАНИЯ РУССКОГО ПИСАТЕЛЯ

 

 

ВИКТОРА ПЕТРОВИЧА АСТАФЬЕВА

 

ПРОРОКА НЕТ В ОТЕЧЕСТВЕ МОЁМ…

(Ко Дню Вествования В.П. Астафьева)

Эссе

Игорь Кондраков

 

Враги наши добивают нас поодиночке. Мы разобщены, может быть, поэтому на Русского писателя Виктора Астафьева, которого нет среди живых уже пятнадцать лет, набрасывались с осуждением враги и некогда почи­тавшие его талант люди. С осуждением, а не попыткой понять и по­мочь, не позволив небольшой кучке манкуртов и космополитов про­воцировать толпу "забрасывать и добивать камнями" того, кто пос­лан судьбой принести нам разумное, вечное и доброе.

В этом году ему исполнилось бы 92 года. В прошлом году в Красноярске достойно провели дни его Памяти. Однако в Россиянских СМИ в прошлом году практически ничего о нём не было сказано. Тогда как регулярно нам демонстрируют как проводят разные вечера, последние концерты, «творческие» встречи и вечера тех, которых забудут сразу после их смерти, потому как они одержимо разрушали нашу культуру и не создали ни одного «бриллианта» из Великих Творений, ибо не способны на это.

Мне, в силу жизненных обстоятельств, посчастливилось узнать ближе этого крупного русского писателя современности. Писателя со своеобразным характером, которого ругали враги и не жалели бывшие друзья, коллеги из писательского корпуса… После встреч с ним возникло желание поделиться впечатлениями от них. Это желание вылилось в небольшое эссе. Однако в силу ряда обстоятельств каждый раз эссе отклоняли от публикации. Теперь предоставляется возможность сказать об Астафьеве все, что хотелось в 1991 г. За это время мое отношение к нему не изменилось. Он был и остается крупным русским писателем со сложной судьбой, творивший в сложнейшее для страны время, ошибавшийся, проклинавший всех и вся, но любивший Россию. И сейчас представляю его голос и как бы он сказал нам: «Объединяться надо, ребята, объединяться!».

Поэтому я оставляю концовку такой и с теми словами и мыслями, которые возникли 29 лет назад.

 

 

К моему стыду, я очень поздно для себя открыл одного из крупнейших современных русских писателей - Виктора Петровича Ас­тафьева, творчество которого - целое явление в русской литерату­ре и уже неотделимо от нее.

Знакомство началось с рассказа "Ловля пескарей в Грузии", опубликованного в журнале "Наш современник". Рассказ произвел на меня сильнейшее впечатление, и не только своей правдой (я не раз бывал в Грузии и знаком с ее особенностями) и болью русского пи­сателя за те "язвы", которыми была поражена тогда не одна Гру­зия, но еще и языком. Так писать мог только крупный писатель, умеющий обращаться с языком так, как скрипач-виртуоз со скрип­кой.

Правда, вскоре на этот рассказ набросились критики, особен­но с грузинской стороны, считая, что Виктор Петрович слишком предвзято описал современные грузинские обычаи, отношение грузин к своей истории, да и просто друг к другу. Началось шельмование писателя. К сожалению, лишь некоторые из русских писателей попы­тались защитить Виктора Петровича. Стало обидно, что нас в любом деле вот так каждый раз добивают поодиночке. А мы молчим и про­должаем "играть" отведенную нам по чужим правилам роль "русских интеллигентов", стыдясь даже тени от собственного достоинства и самоуважения. Поэтому я решил написать в редакцию журнала "Наш современник" письмо в защиту писателя. Вскоре на него получил ответ. Редакция разделяла мою точку зрения и поблагодарила за поддержку.

К этому времени я уже прочитал кое-что из написанного Ас­тафьевым. Повесть "Царь-рыба" была для меня откровением, как не­когда "Привычное дело" В.Белова. После я уже читал все, что вы­ходило из-под пера Виктора Петровича, и что удавалось найти. А некоторые вещи - по нескольку раз, чтобы насладиться настоящим русским языком, его могуществом, его музыкой, его богатейшими возможностями, - тем, который мы, к сожалению, в наш технократи­ческий век знаем на уровне газетного минимума.

 

 

 

 Сейчас, почти через тридцать лет после окончания школы, я с благодарностью вспоминаю мою первую учительницу русского языка и литературы - Людмилу Петровну Керн, привившую любовь к родному языку, как к нечто большему, чем просто средству для передачи своих мыслей. Это она подтолкнула меня к тому, чтобы стал писать свои любительские стихи. В семье у нас отец с детства писал стихи. Это передалось и мне, хотя я технарь, но именно основы, заложенные в семье и моей учительницей, привели меня к мысли, что технически образованный человек должен быть образован и в гуманитарных науках, хотя бы на уровне средней школы. В знак благодарности и светлой памяти своей первой учительнице литературы и русского языка Людмиле Петровне Керн я посвятил свое любительское стихотворение.

Л.П.КЕРН

(Учительнице литературы и русского языка)

С годами часто вспоминаю

Времен далеких суету,

                                      Как детство шло, и в нем лишь ту,-

Мне подарившую мечту...

Прошли года, теперь я знаю

За что сейчас её я чту.

Сама от Бога доброта,

Ты доброте и нас учила,

И тайны многие открыла,

Открыла - что такое сила,

И что такое красота.

                                     Ты нас любить тогда учила...

                                       Урок родного языка,

Как и родной литературы

Смогла вложить в наши натуры -

Азы великой той Культуры,

Что зрела многие века

В пределах нашей Брамфатуры*

С тобою были наши грёзы,

Грядущие издалека -

Как будто б бурная река

В нас клокотала. По щекам

Катились тихо наши слезы,

Как чистота из родника.

О, наша детская душа!

Она впитала все, как губка.

И в каждом времени зарубка,

А время, свернутое в трубку,

И чрез него мы чуть дыша

Отметим новую зарубку.

Мы пронесем все сквозь года:

Всё то, чему ты нас учила;

И как нас чистотой поила

Из родника, который силой

Святую Русь питал всегда;

                                     И образ твой родной и милый.

____________________________________________________________________

* Название нашего мира по Д.Андрееву ("Роза Мира")

 

Но осознание того, что без настоящего русского языка я не смогу понять ни оставленного нам литературного насле­дия, ни душу своего народа, ни нашу историю, у меня началось с произведений Астафьева. Вроде бы раньше читал и классиков, и современников, но не задавался вопросом о значении и сущности языка в нашей жизни. Ведь, как утверждают лингвисты, невозможно передать в переводе, например, на французский язык, язык Пушкина и Есенина. Значит, есть в них нечто особенное...

Но главное, произведения Астафьева заставили меня задумать­ся о "гуманитарной" составляющей человека, зачем мы живем и к какой цели стремимся, если жизнь наша стала напоминать "печаль­ный детектив", и где мы, в каком времени потеряли наш "зрячий посох"?

На многие вопросы я находил ответы у Виктора Петровича, но и они вновь ставили новые вопросы. Он стал для меня одним из лю­бимых писателей современности, обладающим даром духовного пово­дыря и пророка.

А тут еще вихрем в нашу жизнь ворвалась "перестройка", ос­новательно разрушая на своем пути даже то, что не подлежало раз­рушению. Со временем накопилось много вопросов. Разобраться куда мы идем, кто есть, кто и что нас ожидает - такое непреодолимое желание появилось у меня вместе с моим коллегой по аспиранту­ре, когда накал "перестроечных" страстей достиг максимума. Мы решили набраться наглости и прийти в гости к самому Виктору Пет­ровичу Астафьеву и поговорить с ним с глазу на глаз. Нам нрави­лась его прямота и искренность, и то, что в 1987 году он еще ак­тивно отбивал все нападки на русский народ.

Узнать домашний адрес не составило труда, т.к. Виктор Пет­рович большую часть времени жил в городе Красноярске в Академго­родке и в свою деревню Овсянку уезжал, чтобы спокойно поработать или просто отдохнуть от городской суеты и от депутатских забот. Панельный пятиэтажный дом, в котором находится его квартира, расположен на очень крутом берегу Енисея. Вид с берега изуми­тельный, тем более что с него была видна сама Овсянка.

И вот 30 апреля 87-го года - за день до дня рождения писа­теля - мы дерзнули навестить его.

Дверь открыла Марья Семеновна - жена Виктора Петровича, его ангел-хранитель и первая его помощница, кстати, написавшая нес­колько книг. Она спросила, кто мы и с какой целью пришли, и пре­дупредила, что Виктор Петрович болен, у него обострилась пневмо­ния. Наш разговор услышал Виктор Петрович, хотя он лежал в край­ней комнатушке - своем рабочем кабинете, и громко спросил кто мы, не писатели ли?

Мы ответили, что не писатели и к литературе не имеем отно­шения, мы аспиранты и хотели бы поговорить с ним о наболевшем и о литературе.

- Заходи, ребята! - крикнул он. - Это хорошо, что вы не пи­сатели или поэты, надоели они, покоя нет от них. Вчера пришел один местный поэт и говорит, что написал за вечер шесть стихот­ворений, которые я должен оценить. Представляете шесть! Разве можно написать столько за один вечер, да на разные темы?

Мы вошли в комнату. В углу стояла белоснежная кровать, а на ней лежал веселый Виктор Петрович. Признаться, видеть писателя в такой ситуации было непривычно. Почему-то вспомнился больной Некрасов с известной картины - что-то общее было между двумя классиками... Может быть эта открытость, искренность, допускаю­щая посторонних в свой интимный мир в минуты физической слабос­ти. Но было еще в Викторе Петровиче что-то от бравого солдата, глаза которого как бы говорили: «Не дрейфь, ребята, прорвемся!"

- Не стесняйтесь, ребятки, располагайтесь. - Хоть с "нор­мальными" людьми поговорю. - Марья Семеновна, не беспокойся, это "нормальные" люди, мы немного с ними побеседуем, - обратился Виктор Петрович к вошедшей жене.

Сразу же завязалась беседа, которая длилась около трех ча­сов. Мы много интересного узнали для себя, а главное нашли отве­ты на многие свои вопросы. Рассказал Виктор Петрович и про свою поездку во Францию, где он посетил русское кладбище Сент-Женьев де Буа, чтобы на могиле гения русской литературы Ивана Бунина покаяться и попросить прощение, как он выразился, "за нас зас­ранцев, живущих в беспамятстве".

- Вы знаете, - рассказывал он, - мне дали женщину гида, чтобы она помогла найти мне могилу Бунина и других известных россиян. - В этот период у меня обострилась болезнь, тяжело было ходить. Но когда я зашел на территорию кладбища, какая-то неве­домая сила, проведение повели меня к могиле Бунина. У меня поя­вились силы, и я сам очень быстро нашел ее. Это была очень скром­ная могила. Стоя перед ней, я сказал, что не буду чувствовать се­бя спокойно до тех пор, пока еще один великий русский писатель, изгнанный с Родины, будет жить на чужбине, и, чтобы потом моему сыну не пришлось приезжать на его могилу и каяться за нас греш­ных...

Потом он рассказывал и о посещении могил других русских лю­дей - простых и великих, которые нашли последний приют на чужби­не, но где с уважением относятся к их памяти и не тревожат их вечный сон устройством дискотек и прочих сатанинских оргий на могилах.

Касаясь литературных встреч, он отметил, что на Западе большим спросом пользуется русская литература, а из современных писателей там предпочитают "деревенщиков" или, как их еще през­рительно называют некоторые наши критики - "почвенников".

В ходе беседы Виктор Петрович часто переключался на фотог­рафии, которые висели в его кабинете, и рассказывал о знакомых нам лицах: о Распутине, о Белове, о Михаиле Ульянове, о Николае Рубцове, с которыми он дружил, и о других. Мы узнали о судьбе многих современных русских писателей, с которыми были знакомы только по произведениям. А тут еще и информация о творческом пу­ти с элементами быта. Мы прониклись еще большим уважением к ним. Да и у самого Виктора Петровича судьба была не из легких. Она дала о себе знать, да еще фронтовые раны, а теперь и эта пневмо­ния, которая заставляла его через каждые пятнадцать минут сильно кашлять и проделывать соответствующие процедуры...

Слушая рассказ о шестом съезде писателей, я спросил Виктора Петровича о его отношении к творчеству и личностям Е. Евтушенко, Р. Рождественскому, Б. Окуджаве и А. Вознесенскому, памятуя о нашу­мевшей фотографии на обложке "Огонька". Сам я не являюсь поклон­ником ни одного из перечисленных "придворных" поэтов.

 

 

Надо отдать должное сочности характеристик, которые дал Виктор Петрович каждому из перечисленных, так называемых, "шес­тидесятников". Нет необходимости приводить эти характеристики по многим соображениям. Но общую характеристику все же следует при­вести, т.к. она дает некий трезвый взгляд на значимость твор­чества того или иного писателя, поэта.

- Понимаете, - сказал Виктор Петрович, - к примеру, вот этот поэт - коровья лепешка на асфальте, но и эти коровьи лепеш­ки нужны, чтобы на их фоне можно было выделить истинного писате­ля, поэта, художника. Нужна и Алла Пугачева, чтобы на ее фоне мы смогли выделить истинно великую певицу....

Что касается личности писателя, поэта, то тут нет однозначной связи. Хороший человек не обязательно должен хорошо пи­сать... Затем он задумался и добавил: "Человек может быть хорошим писателем, но при этом быть отъявленным мерзавцем".

Эта фраза нас поразила. Хороший писатель, "инженер челове­ческих душ", и вдруг - мерзавец. Она не укладывалось в нашем сознании: хороший писатель не может быть просто статистом време­ни, он преломляет время через свою душу, он в каждой строчке на­писанного... Это откровение писателя было подобно холодному душу на морозе.

- Знаете, что я вам скажу, - продолжил Виктор Петрович, па­мятуя Толстого, - если вы, например, сильно захотите писать, и, если сможете не писать, лучше не пишите... Это большая ответс­твенность... У меня сейчас в столе, - откройте его, попросил он, - лежит большой роман о войне (очевидно, имеется в виду роман "Прокляты и убиты"), где я показал войну такой, какой она была. Я вынул его рукопись, написанную карандашом размашистым почерком…

- Это будет бомбой для некоторых... Смотря современные фильмы и читая книги о войне, мне кажется, что я был на другой войне. В этом убеждал и К.Воробьев в своих произведениях...

Помолчав немного, он продолжил.

- А вообще-то, вы знаете, ребята, мы, наш народ перестали быть любознательными, мы не интересуемся своей культурой, истори­ей, мы безразличны даже к собственной судьбе... Образованцы мы, засранцы... А наше слово писателей сейчас мало что решает...

После беседы он подарил нам по одной своей книге. Мне он написал в пожелании"... на добрую память - будьте всегда самими собой, ребята!"

Позже, почти через год - 22 января, нам вновь пришлось на­вестить писателя у него дома, хотя мы регулярно посещали литера­турные встречи с ним. Но для этого визита были свои причины.

"Зеленые" Новосибирского Академгородка, узнав, что я являюсь его соседом, просили передать карту Енисея с намечающимися пятнадцатью ГЭС, чтобы он, как де­путат выступил против их строительства - иначе Енисей из-за мно­жества водохранилищ и каскадов, как и Волга, превратится в боло­то и помойную яму. К этому времени он активно выступал против продолжения строительства под Енисей хранилища ядерных отхо­дов... Позже мне пришлось самому увидеть, например, во что прев­ратила окружающую природу - эту "Сибирскую Швейцарию" - Сая­но-Шушенская ГЭС, мощности которой были практически не востребо­ваны...

И вторая причина - просьба известного ученого философа из Белорусской АН - Бегуна В.Я. (с которым мы переписывались), по­читающего талант Виктора Петровича, передать ему свою только что вышедшую книгу о франкмасонстве.

За это время семью Астафьевых постигло большое горе - во время операции умерла их дочь. Неудобно было как-то нахально, без предупреждения идти в гости, поэтому мы предварительно поз­вонили. Виктор Петрович сказал, что обязательно примет нас. Дверь в этот раз он открывал сам, сказав, что Марья Семеновна вот уже полгода не может прийти в себя после смерти дочери, ле­жит у себя в комнате. Потом он провел нас в зал и усадил за стол. Мы передали все послания, подробно рассказав о пожеланиях, и опять задали ему массу вопросов. Он охотно на все ответил, лишь пожаловался, что за эти последние полгода не может работать больше пятнадцати минут, еще не отошел от смерти дочери. А рань­ше вкалывал по пятнадцать часов в сутки. А нужно заканчивать ру­копись...

В разговоре мы как-то переключились на историю, и я спросил его, почему до сих пор не издают "Историю Государства Российско­го" Карамзина в таком виде, чтобы каждая русская, семья могла ее иметь у себя дома.

Виктор Петрович поднялся и подошел к книжной стенке.

- Вы знаете, - обратился он к нам, - моя бабушка оставила мне в наследство большой сундук, а в нем самое ценное для меня - двенадцать томов "Истории" Карамзина. - Посмотрите хотя бы один том, - он подал мне первый том. - Это издание специально для на­рода. Оно было в качестве приложения к журналу "Нива" - выходил такой до революции. Конечно, бумага не высшего качества, почти серая, но стоимость одного тома всего одна копейка! Каждая крестьянская семья, в которой были грамотные, могла позволить себе иметь полное собрание - все двенадцать томов. Тогда специ­ально для крестьян выпускалось очень много разной литературы. Вся она была хорошо иллюстрирована, выпускалось много лубочной литературы, т.к. это было понятнее народу. До революции по кни­гоизданию мы были на десятом месте в мире, сейчас - на пятидеся­том. Большая часть литературы печаталась в Германии, но для нас...

- Кстати, по поводу печатания "Истории...", - продолжил Виктор Петрович, - многие русские писатели (Вася Белов, Валентин Распу­тин, Юра Бондарев, Миша Алексеев и другие) согласились не печатать свои книги, а отдать всю бумагу и деньги, которые должны пойти на их книги, для издания "Истории..." Карамзина, чтобы каждая русская, российская семья могла иметь ее у себя дома. По этому вопросу ко мне должен вот-вот подъехать редактор журнала "Моск­ва" Миша Алексеев.

Я взял том "Истории" и быстро пролистал его. Бумага дейс­твительно была серой, причем хорошо сохранившейся, и цена на об­ложке - всего одна копейка! Ведь думали о народной памяти. Слава русским меценатам!

Потом Виктор Петрович рассказал о планах. Посетовал, что нужно ложиться в больницу, друзья организовали путевку..., но их предупредил, что, если в обслуге или среди врачей будет хотя бы один «француз», он сразу уезжает домой… Ему, кроме всего, очень хо­телось бы попасть в Иркутск на встречу с журналом "Наш сов­ременник", журнал, который открыл его как писателя. А потом от­дать дань памяти Васе Шукшину - съездить в Сростки. Тут еще де­путатские дела навалились...

- Знаете, ребята, я хорошо знаю историю России. Всегда в ней за послаблением следовала черная реакция. - Молю Бога, чтобы вам не пришлось испытать в вашем возрасте ужасы насилия и жесто­кости...

Поговорив еще и получив заряд оптимизма и бодрости, мы распрощались. После мы также регулярно посещали все литературные встречи Виктора Петровича с читателями.

Через два года после наших визитов в январе в здании Крае­вой библиотеки состоялась встреча с редакцией журнала "Наш современник", которую вел Виктор Петрович. На ней речь преимущест­венно шла о проблемах русского народа и о русской литературе. Выступали поэты Ю. Кузнецов, С. Куняев, публицист В. Бондаренко, поэтесса Мирошниченко и другие. С болью в сердце и пониманием говорили о наболевшем. Это было духовное единение литераторов и читателей. Но были на встрече и провокационные выкрики в обвинении писателей и поэтов в антисе­митизме... Это было нормой провокаторов, их «оружием»: вор громче всех кричит – держи вора! На всех встречах картавые провокаторы занимали левую часть зала. Даже здесь на встрече с русскими писателями, на своей земле, в здании, построенном русскими руками, мы не могли говорить спокойно о наболевшем, о наших проблемах...

На этой встрече почтили также память безвременно ушедшего ученого, патриота В.Я. Бегуна, с которым мы переписывались. В последних письмах он нам писал, что тяжело болеет - был доведен на суде по его иску (в связи с пуб­ликацией в газете "Советская культура", где его обвинили в проповедовании фашизма) сионистом Черкизовым, приемным сыном Ю. Семёнова, до инфаркта. Потом бы­ла травля уже в Минске, вплоть до травли всей семьи на бытовом уровне... И каждый иудей, уезжавший в Израиль считал «своим долгом» прийти в институт философии, где работал Владимир Яковлевич, чтобы «высказать всё то, что он думает о Бегуне, русских патриотах и о России».

Так получилось, в феврале я стал соседом Виктора Петровича. Но самое интересное то, что я снял квартиру его учителя, белоруса по происхождению, малоиз­вестного поэта краевого значения, не зная об этом. Сам поэт уже умер и его жена Нина Моисеевна через свою дочь, ведущую местного телевидения, сдала на полгода квартиру. Я вселился и, по привычке, стал наво­дить порядок. Каково было мое удивление, когда в стопке бумаг, которые лежали в углу в виде мусора, я обнаружил грамоты, ор­денскую книжку и еще какие-то документы поэта...

Меня это страшно поразило. Беспамятство проникло во все слои населения, даже достаточно благополучные. Но трудно было ожидать, что в семье умершего поэта, пусть недостаточно извест­ного, но сыгравшего определенную роль в судьбе Вити Астафьева, так относятся к его памяти.

Наверное, отсюда идут все наши беды - от беспамятства, от безразличия к собственной судьбе и судьбе будущих поколений, о чем Виктор Петрович сказал, что таким варварским отношением ко всему мы уже обокрали всех своих праправнуков...

И он прав, мы перестали быть любознательными. Мы потеряли свое национальное лицо, мы предали предков, низвергнув своих ге­роев, кем гордились все поколения. Теперь, в наше время, основ­ной герой - преуспевающая проститутка, делец, а бог - доллар...

Раз в месяц я приносил квартплату дочери поэта, она жила со своей семьей в соседнем доме, и мы, бывало, подолгу беседовали на "горячие" темы. Особенно часто касались журнала "Наш совре­менник", который я регулярно выписывал и читал. Она не любила этот журнал, потому что никогда его не читала, но знала мнение о нем многих своих коллег и пишущей московской братии, которая ре­гулярно выступала в печати, организовывала "апрели" и разные "процессы века", называя журнал "националистическим, фашист­ским"... Это-то журнал, в котором печатали Астафьева, Белова, Распутина, Абрамова, Солоухина, Шафаревича и других крупнейших русских писателей, публицистов!? От нее я узнал, что ее семья дружит с семьей Виктора Петровича и, что он очень уважал ее от­ца и уважает ее мать – Нину Моисеевну.

В марте умерла Нина Моисеевна. Я был в этот момент в отъез­де в г. Минеральные Воды у родителей, прилетал на три дня вскопать им огород. Билеты стоили тогда дёшево… После возвращения, я принес плату за квартиру и дочь поэта рассказала, что Виктор Петрович был на похоронах Нины Моисеевны. Там на могиле матери он дал им клятву, что выйдет из журнала "Наш современ­ник"... И действительно, в следующем номере журнала в составе редколлегия уже не было Астафьева В.П. Мы, почитатели его творчества, восприняли это как предвестник какой-то катастрофы. Позже я узнал о других причинах, побудивших его выйти из состава редколлегии…

Но тогда нам было трудно поверить этому: всегда независимый, силь­ный, не оборачивающийся ни на кого Виктор Петрович, выходивший всегда "на бой" с открытым забралом, лицом к лицу, по-русски рванув на себе рубаху. И вдруг, так, сразу, без боя... перело­мился надвое. И это не было следствием его характера...

Мне вспомнился тогда огромный дуб из детства, которому была не одна сотня лет и, в котором мы прятались от дождя. Старожилы рассказывали, что во время грозы дуб сразила молния, разломав на две части. Сломленная вершина упала рядом со стоящими остатками дуба. Молния выжгла его серд­цевину и теперь в нем могла спрятаться от дождя гурьба детишек. Корни и внешняя оболочка дуба вопреки всему продолжали жить. Продолжали расти и его оставшиеся ветви. Но без вершины дуб уже не казался таким могучим и величественным. А рядом с ним целая колония древесного гриба–паразита превращала в труху некогда гордую его вершину. Молодая поросль, обступившая его, и проросшая от его желудей, медленно поднималась своими верхушками к нынешней вер­шине остатков его могущественного ствола. Быть может в них и бу­дет продолжение его былого величия? В тот момент сознание по­чему-то сравнило его с Виктором Петровичем.

Сейчас Виктор Петрович сильно изменился, стал другим, разд­раженным и где-то, как мне кажется, загнанным. Те, кто еще вчера называли его антисемитом, фашистом, человеконенавистником и т.п. оскорбительными терминами, теперь окружили его "вниманием". Он дал втянуть себя в политическую игру и резко изменил свои взгля­ды, которые формировались годами. У него чаще стали брать ин­тервью, сняли фильмы о нем, посыпались награды, сначала от пар­тократов, когда приезжал Горбачев, потом от "демократов"... Те­перь он в сердцах ругает народ, который некогда защищал от вся­ческих нападок. А те, кто еще вчера его любили, восхищались им, отвернулись от него. Битиё поодиночке вновь повторилось и по тому же отшлифованному правилу: разделяй и властвуй! Нас к этому очень долго приучали, потому мы спокойно наблюдаем, когда бьют непокорных из нас, и даже радуемся, что не меня….

Что же случилось с Астафьевым - человеком? - Может быть сказывается усталость? Физически он же такой человек, как и мы. А может быть, что-то сломалось в его душе? Нам это неведомо, и Бог ему судья. Но мне, как читателю, почитающего талант Виктора Петровича, хотелось бы понять и спросить его:

 

Виктор Петрович, у вас была и есть всенародная любовь, которая принесла вам славу великого писателя современности, у вас был надежный тыл - друзья - лучшие русские писатели, поэты, критики: В.Распутин, В.Белов, М. Н.Рубцов, А.Макаров и другие. Вы пережи­ли жестокие времена детства, прошли самую жестокую войну и выс­тояли на ней, вы преодолели испытания и в послевоенное время, неся самые дорогие для вас потери. Наконец за вас говорят, силь­нее карканья окружившего вас воронья, ваши книги, которые уже вошли в золотой фонд русской литературы. Так почему же вы не ис­пользовали всю эту мощь, чтобы противостоять бесам современнос­ти, устроившим свой сатанинский шабаш в обескровленной и униженной ими же России, и теперь пытающихся вашими руками "вбивать пос­ледние гвозди в её березовый гроб"?

Наконец, вы смогли найти в себе силы, чтобы покаяться на могиле Бунина за нас грешных, почему же сейчас вам стали безраз­личны наши души?

Враги наши добивают нас поодиночке. Мы разобщены, может быть, поэтому на Астафьева набросились с осуждением некогда почи­тающие его талант люди. С осуждением, а не попыткой понять и по­мочь, не позволив небольшой кучке манкуртов и космополитов про­воцировать толпу "забрасывать и добивать камнями" того, кто пос­лан судьбой принести нам разумное, вечное, доброе.

Для меня однозначно - русская литература уже не обойдется без него. Но и он - писатель Астафьев не сможете обойтись без нас - таких, какие мы есть, других - "лучших" нет, как и не бу­дет у нас другого Отечества, кроме этого. А для него, значит и для нас важна жизнь писателя, его позиция в трудные для нас вре­мена - уж такие мы от природы: коль любим, так любим в полную силу и прощаем многое, кроме, разве одного - предательства. И лично мне не хотелось бы, чтобы потом его имя, как человека-пи­сателя красили в черные краски, причем те, кто ныне так "забот­ливо" его обхаживает. Теперь его имя принадлежит и нам, и истории. Но страшно становится, когда позвавший нас за собой сбивается с выбранного пути или теряет свой "зрячий посох".

Воистину прав поэт:   Пророка нет в Отечестве моём…

                                             Да и в других Отечествах – не густо

 

Игорь Кондраков

1991 г.

 

 

http://www.zoofirma.ru/
Яндекс.Метрика
http://www.zoofirma.ru/
http://www.zoofirma.ru/